Поспешно поднявшись с постели, я ощупью пробрался в кабинет и сел: за письменный стол. Грудь набухала тем глубоким поэтическим чувством, кое можно уподобить лишь терзанию юноши, чья возлюбленная скончалась в губительных объятиях чахотки (ибо что может пробудить в нас столь печальные и в то же время поэтические чувства, если не смерть красивой молодой женщины?). Я зажег свой масляный светильник, взял в руки перо и дал исход снедавшей меня страсти в песни, чьи пылкие звуки вполне выражали мою неистовую любовь к драгоценной Виргинии. Строфы, которые я позднее озаглавил «Дорогой сестрице», звучали так:

В тот час, когда явилась ты на свет, С небес к тебе явились серафимы На крыльях огненных, неся привет Тебе, превыше всех любимой, — Как некогда к Младенцу шли цари. И ты меня сверх меры одари Свободою от скорби и тревоги И раздели тот дар, что дали боги. Любовью сердце сражено, Жизнь за тебя отдать готово, Хоть ты моею стать женой, Дитя, пока не держишь слово. Хоть, кажется, еще далёко — Без суеверия жду срока, И лишь в твое тринадцатое лето Твоей любовию душа будет согрета. За каждый вздох души твоей Я прозакладываю душу, И ясной глубины твоей Покой вовеки не нарушу. В твоих очах мой свет сияет, Твой лепет сердце согревает, Я — твой жених, и ты — невеста, И мы в могилу ляжем вместе.

Пока я заканчивал свое сочинение, буря улеглась. Ночь сменилась рассветом, и первые водянистые лучи проникали сквозь прозрачные ставни окна. Возвратившись в спальню, я направился к умывальнику и, совершив утренний ритуал, облачился в привычный наряд: черный сюртук, черную жилетку, черные брюки и черный галстук.