Может, ты тут в своем курятнике и не слыхал, но у меня нынче в правительстве набралась целая шайка неприятелей, которые только и думают, как бы меня дураком выставить. Сам Великий Вождь хлопочет, чтобы меня не выбрали на второй срок, потому как не может держать меня на поводке, сколько б ни старался. Дэви Крокетт сам себе хозяин, я не стану служить по свистку Энди Джексона,

Выходит, я невежа и хвастун и тому подобное. Вот что я тебе скажу, Кротик: говорить ты умеешь — что да, то да. На словах мне за тобой не угнаться. Но эта моя книга честная, и я старался писать ее, как мог. Может, что с грамматикой или правописанием неладно, но пока ты учился ставить точки над «i» и черточки в «t», я дрался с краснокожими в большой войне бок о бок с самим Старым Гикори, когда он еще не был такой важной шишкой.

В искренности этой речи невозможно было усомниться, хотя суть ее по-прежнему ускользала от меня. Я прямо спросил Крокетта, с какой целью он меня разыскал.

— Да это ж виднее, чем завитки на заду бизона! — был ответ. — Хочу, чтоб ты извинился письменно в том самом моднючем журнале.

— Немыслимо! — вскричал я. — Вы требуете, чтобы я преступил священнейший принцип моей профессии. Подобно поэту, критик откладывает всякое попечение, кроме безусловной, несгибаемой верности вечным законам художественной истины.

— Чтоб тебя освежевали, Крот! — возопил Крокетт. — Ты и словечка в простоте сказать не можешь!

— Вот вам мое слово, полковник Крокетт: я не могу — не стану — исполнять вашу просьбу.

Крокетт раздул щеки, потом выдохнул, пожал массивными плечами и заявил:

— Полагаю, другого выхода нет. Придется нам драться, Кротик!

Вся юная публика испустила радостный вопль, вырвавшийся словно из единой глотки:

— Драться! — заорали они. — Мистер По и Дэви Крокетт будут драться!